По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

Сперва путь его лежал по проселочной, хорошо укатанной дороге, пыль на ней была по-ночному так тяжела, что даже не поднималась под сапогами, но потом он свернул на другую, уже малоезженую дорогу с двумя глубокими узкими колеями от колес и узкой стежкой от лошадиных копыт посредине. Здесь уже не было пыли, чувствовалась твердость земли, а меж колеями и стежкой росла густая трава, кое-где вымазанная дегтем. На этой дороге, в тихом плотном березнячке, он повстречал двух своих сослуживцев, которые с винтовками на плечах и мешками под мышкой шли к старшине роты за продуктами. Сперва он услышал их голоса, тихие и отчетливые, а потом уж увидел их самих, шедших друг за другом по стежке.

— Гляди, наш Иванов топает, — обрадованно сказал первый.

— А и верно, Иванов, — громко отозвался другой. — Здоро́во, Иванов!

Скинули с плеч винтовки, но не положили их на землю, как бы сделали это молодые, необстрелянные солдаты, а, не отпуская их от себя, прижимая локтями к бокам, скрутили цигарки. И когда занялись огоньки и вокруг остро запахло махоркой, Иванов спросил:

— Как там?

— Да тихо, — ответил первый. — Словно и нет ЕЕ.

— Ночью пострелял из минометов, — вмешался в разговор другой, — а что толку?

— За продуктами? — спросил, помолчав, Иванов, хотя отлично знал, для чего солдаты несут с собою мешки.

— За ними самыми. Курево привезли, не слыхал?

— Привезли будто.

Так они поговорили минуты три, пока цигарки не стали жечь заскорузлые, пожелтевшие от табака пальцы, и, затоптав цигарки в землю, не прощаясь, разошлись. И никому из них даже в голову не пришло, что видятся они в последний раз. Позднее то довольствие, которое получили солдаты на пять суток на весь свой небольшой гарнизон, было частично возвращено каптенармусу роты.

Это было летом сорок второго года, бои шли на юге, а здесь фронт покоился в затяжной обороне и, кроме поисков разведчиков да небольших перестрелок, ничего не случалось.

Доты, в которых еще осенью сорок первого года отдаленными друг от друга гарнизонами разместился Н-ский пулеметно-артиллерийский батальон укрепленного района, стояли вдоль тихих, затянутых ряскою, заросших камышом, с прозрачной, теплой и темной водой протоков, меж озерами. Фашистов дальше этих дотов не пустили. Тогда они попытались просочиться в стыках, но мощь пулеметного и артиллерийского огня, которым всякий раз встречали их, была настолько яростной, что фашистам сильно побитым пришлось отказаться и от этой затеи. После они окопались, точнее, построили на той стороне протоков брустверы из бревен, так как зарываться глубоко в землю не было никакой возможности: всюду проступала вода.

Гарнизон старшего сержанта Хасанова, в котором состоял и рядовой Иванов, был самым крайним в батальоне. Невдалеке от их дота начиналось озеро, где по берегу уже располагались стрелковые части. Сперва железобетонный холм дота был одет зеленой шапкой дерна, но позднее, когда фашисты пристрелялись по нему из минометов и тридцатисемимиллиметровок, он покрылся серыми плешинами, заделать которые уже было невозможно: караулили фашистские снайперы. Так и стоял он, прочный, неприступный, но облезлый.

Выйдя из березняка на луг, Иванов увидел вдалеке свой дот, а правее его — камыши и синеву озера. Постояв немного на опушке, послушав утреннюю тишину, вспомнив, как сказали про войну встретившиеся солдаты: «Словно и нет ЕЕ», он улыбнулся и, вскинув винтовку, поудобнее уложив ее ремень на плече, легко, вольно, как это и бывает у путника добрым, погожим ранним утром, пошел прямиком через луг, приминая сапогами густую мокрую траву. И тут по нему из приозерных камышей хлестнули из автомата. Иванов кинулся в траву и лишь потом, уже лежа, почувствовал боль в правой руке. Она занялась не сразу. Иванов еще соображал, откуда по нему могли стрелять, когда почувствовал что-то неладное с собой, что-то с ним начало твориться, и он стал не таким, как прежде. Сначала он почувствовал это по тому беспокойству, которое мешало ему сосредоточиться, а потом, все нарастая, в плече проступила боль. «Ранили», — подумал Иванов, поворачиваясь на спину и вытаскивая из кармана брюк индивидуальный пакет. Он зубами разорвал плотную бумажную обертку и прямо по рукаву, уже потемневшему и ставшему теплым и липким от крови, стал туго, насколько хватало сил, перетягивать бинтом руку. В это время торопливо и тревожно застучал ручной пулемет. «Наши, — пронеслось у него в голове. — Вынесли из дота ручной пулемет в траншею. Кто вынес? — забеспокоился он. — Их же четверо осталось».

— А, черт, — выругался Иванов, спеша обмотать руку. Боль немного приутихла. Он стал подбадривать и подгонять себя: — Давай, давай, Иванов, пошевеливайся…

Иванову шел сорок третий год, был он невысок ростом, худощав, серые, глубоко посаженные глаза смотрели на мир из-под широких бровей прямо и чуть насмешливо. Санинструктор, когда появлялся в доте с машинкой для стрижки волос, всегда говорил: «Начнем с Иванова, поскольку всего полголовы стричь». Иванов рано полысел.

По профессии он был строителем-бетонщиком, и в Москве, на Пресне, у него осталась семья: жена, старуха мать и трое детей. На фронт он ушел в первый же день, добровольно. Он всюду оказывался одним из первых добровольцев. Добровольно, еще мальчишкой, вступил в Красную Армию, где был принят в партию, до тонкостей изучил пулемет системы Максима и мотался с этим «максимом» на лихой тачанке по пыльным и знойным степным шляхам, пока не вышибли Врангеля из Крыма. Добровольно пришел Иванов на строительство автозавода, стал там одним из первых ударников, а потом — стахановцем. В первый же день добровольно ушел в финскую с коммунистическим батальоном. Все это и многое другое, чего и не перечесть в его жизни, он делал запросто, как само собою разумеющееся, положенное и обязательное для него, раз он коммунист. Никаких подвигов, полагал он, им совершено не было, так как для подвигов нужны люди особенные, выдающиеся, не такие рядовые, как он. И тем не менее в гражданку эскадрон трижды выходил из жестоких рубок с превосходящими силами белых лишь потому, что он оставался со своим «максимом» прикрывать отход, а на московских стройках его портрет постоянно красовался на Доске почета. В финскую он пролежал пять часов среди торосов на льду залива, сдерживал пулеметным огнем натиск белофиннов, пока не подоспела подмога и ему не приказали отойти. Но во всем этом, по его мнению, тоже не было ничего особенного, поскольку